Фото: Марина Михайлова
тестовый баннер под заглавное изображение
Как ни странно, «Аида» уступает другим вердиевским шедеврам в различных рейтингах, которые так любят проводить всевозможные «британские ученые». «Травиата», «Отелло», «Дон Карлос» и «Риголетто» уверенно обгоняют «Аиду» по количеству мировых постановок. Таков уж Верди – у него шедевр на шедевре, и решить, что круче, «Трубадур» или «Бал-Маскарад» — дело вкуса. В России «Аиду» любят. Даже на нынешнюю Маску представлены сразу две – Ростовская и Петербургская (Мариинского театра). И обе почти что традиционны. Во всяком случае, действие происходит в Древнем Египте, а не в современном супермаркете, на сцене – гигантские фигуры богов, фараоны, анубисы и жрецы, а не комиссары в пыльных шлемах, и – за что отдельное спасибо постановщикам – никто не ходит по сцене со швабрами и ведрами, навязывая зрителям надоевший хуже горькой редьки «оперный клининг».
Фото: Марина Михайлова
И все же изюминки в ростовской «Аиде» есть – и еще какие. Но начнем с музыки и пения, ибо в спектакле этому отдан явный приоритет. Оркестр под управлением маэстро Грановского звучит ярко и эмоционально. И это не пустой комплимент – ощущение включенности музыкантов в действие, которого они даже не видят, находясь в оркестровой яме – либо рождается у публики, либо нет. Здесь – рождается. И в этом, безусловно, заслуга дирижера, который оказывается проводником энергии между оркестром и артистами. Вот этот нерв, единение, общность между всеми участниками действия стали, пожалуй, основой обаяния спектакля.
Три героя в центре сюжета – эталонный любовный треугольник. Хотя опера масштабная, с великолепными хорами, балетом, с мощными оркестровыми эпизодами, все же есть в ней нечто камерное. Уж слишком важна тема взаимоотношений Радамеса, Амнерис и Аиды. Их диалоги не по-оперному психологичны. При этом «Аида» — один из тех оперных сюжетов, которые подтверждают важное наблюдение: в XIX веке именно в оперном жанре понятие «герой» смещается на сторону женских образов. Любящие, жертвующие собой Аида и Амнерис – гораздо сильнее, чем Радамес, по сути, предатель и лузер.
Фото: Марина Михайлова
Кирилл Чурсин выстраивает именно такой образ: он – отважный воин на поле боя, но слабак как личность. Выразительна и Ольга Земскова в партии Амнерис. Красивый, мощный тембр и внятность характера – любит, ревнует, интригует, винит себя в смерти любимого. В финале она кончает жизнь самоубийством, вскрыв вены ножом, который ей подбросил верховный жрец (Борис Гусев). И это одна из режиссерских вольностей, допущенных режиссером Павлом Сорокиным вопреки оригиналу.
Аида в исполнении Натальи Дмитриевской выглядит изящной стилизованной эфиопкой с копной черных волос на голове и своеобразным гримом на лице. Певице удаются лирические эпизоды, красиво звучит голос на пианиссимо. Увы, общее впечатление было подпорчено неточной интонацией в знаменитом финальном дуэте O terra, addio. Гениально придуманный композитором щемящий скачок на септиму у певицы не получился. Обидная деталь, тем более, что предсмертный дуэт героев — это главный хит оперы.
Фото: Марина Михайлова
Сквозная идея постановки – неумолимая и справедливая месть богов. Вся ткань спектакля проникнута магией, колдовством, ритуалом. Так, хор женщин в покоях Амнерис – это не лирическое пение, прославляющее дочь фараона, а заклинание. В руках женщин куклы-египтяне и куклы-эфиопы. Они проводят шаманский ритуал уничтожения врага, обращая к богам дикие крики, не предусмотренные партитурой. Это эффектно и сильно. Своеобразно решен знаменитый Триумфальный марш. Никакого шествия мы не видим – вместо него пластический этюд, который можно было бы назвать «Аида и Радамес предают свои народы», поставленный хореографом Ярославом Францевым. Кстати, его работа в этом спектакле, пожалуй, не менее важна, чем режиссура. Сцена дает четкое понимание: то, что позволили себе эти герои – преступление, которое равно осуждают как египтяне, так и эфиопы. И оно неизбежно будет наказано – не ревнивой Амнерис, не жестокими жрецами, а богами, которые такое не прощают.
Финальная сцена загадочна и мистична. Наряженные в белое Радамес и Аида оказываются замурованными вовсе не в одиночестве, а в компании таких же людей в белом, сжимающих в руках светящиеся красным огнем сердца. Видимо, это уже царство мертвых, в котором им суждено провести вечность по приговору Всеобъемлющего Птаха – главного бога древних египтян.
