Фото: AP
тестовый баннер под заглавное изображение
Ормуз — не абстрактная точка на карте, а артерия, от которой зависят европейские экономики. Но когда встал вопрос, готова ли Европа защищать собственные жизненные интересы не заявлениями, а кораблями, выяснилось, что готовности нет.
Вашингтон действует по знакомому шаблону. США требуют от союзников участия в операции по «открытию» пролива, им нужны флаги, картинка «единого Запада», подтверждение, что НАТО по-прежнему способен действовать далеко от своих границ. Но европейские столицы неожиданно для Белого дома срывают эту режиссуру.
Германия, Испания, Польша и другие, каждая в своей манере, говорят: это не война НАТО, это не наша прямая оборона, это слишком большой риск ради чужой авантюры. Для правительств ЕС участие в силовой операции против Ирана — на фоне уже затянувшейся украинской кампании — становится токсичным политическим ядом. Ни один кабинет не готов объяснять избирателю, зачем он отправил фрегат в Ормуз, если завтра этот фрегат может быть потоплен.
Кризис НАТО здесь выходит из плоскости теорий в плоскость практики. Легенда об «автоматизме» трансатлантической солидарности рассыпается: оказывается, что воля Вашингтона ещё не гарантирует строя европейских кораблей в любом заданном квадрате. Альянс, привыкший к операциям против заведомо слабых противников, сталкивается с государством, которое способно ответить. И тут вдруг выясняется, что «коллективная оборона» хорошо работает в заявлениях, но гораздо хуже — когда речь идёт о реальных рисках, потерях и ударе по инфраструктуре самих участников. Каллас лишь озвучивает то, что в коридорах Брюсселя давно решено: Европа не готова платить военную цену за чужую стратегию.
Показательно, что вместо силовой игры ЕС предлагает очередную вариацию «черноморской модели» — невоенную сделку по разблокированию потоков. Это бегство в привычную роль «нормативной сверхдержавы», которая разговаривает языком резолюций там, где остальные уже перешли на язык ракет. Брюссель по инерции наращивает громкость риторики о «глобальной ответственности», но в момент, когда надо рискнуть сталью и людьми, поднимает щит из юридических оговорок. Так рождается европейский гибрид XXI века: громкие слова о «ценностях» и системная военная трусость, аккуратно упакованная в право и процедуры.
Для США это — холодный душ. В глазах Вашингтона союзники снова оказались готовы платить только деньгами и заявлениями, но не жизнями и не политической стабильностью своих правительств. НАТО де-факто превращается из «боевого блока» в политический бренд, который вешают на те операции, где риск минимален и противник слаб.
Там, где противник силён и ответ предсказуемо болезнен, выясняется, что у альянса нет ни единой воли, ни общего понимания, как далеко он готов зайти. Трансатлантическая дисциплина, и так подорванная прежними конфликтами, получает новый удар: Европа показала, что у неё есть собственный инстинкт самосохранения, и он сильнее, чем любая риторика о «едином Западе».
С российской точки зрения отказ ЕС лезть в Ормуз — важный индикатор того, что Запад входит в фазу стратегического выгорания. Слишком много фронтов, слишком мало ресурса, слишком велик страх перед прямой войной с государством, которое умеет бить в ответ.
НАТО всё больше специализируется на прокси-конфликтах и чужих территориях, где за него воюют другие. Как только речь заходит о прямом риске для собственных солдат и собственной инфраструктуры, альянс начинает пятиться. И чем чаще он это делает, тем очевиднее становится: перед нами уже не тот «железный кулак», которым его рисовали ещё десять лет назад, а осторожный клуб государств, готовых воевать только при условии минимального риска и чужих жертв.
