Владимир Немирович-Данченко, эскиз декорации к спектаклю _Русские люди_ К.М. Симонова. Фото Марина Бляшон
Сколько рассказано о людях театра во время Великой Отечественной? О фронтовых бригадах, об их труде в тылу, постановки вопреки, личные истории, сотрудники фронтовых театров… В недавно открывшейся мемориальной квартире Владимира Немировича-Данченко рассказали еще несколько историй, произошедших вопреки всему.
Новая выставка, внешне кажущаяся маленькой, большая по содержанию и наполнению. Глобально — здесь отразили богатую театральную деятельность МХАТа в эвакуации через призму жизни Владимира Немировича-Данченко: постановку «Кремлевских курантов», замысел «Гамлета» и многое другое. Эскизы декораций, афиши спектаклей — то, что мы видим в первую очередь, но есть и другая грань выставки, которую надо прежде всего читать — это письма, телеграммы и документы, отражающие боль режиссера от разлуки с театром, жажду вернуться в Москву и завершить задуманное. Историю двух трагических лет, завершивших жизнь Владимира Ивановича, рассказывают в нескольких тематических линиях.
Первая — его путь в эвакуацию. На момент начала Великой Отечественной войны ему было 82 года, и его берегли, а потому в августе 1941 года вместе с другими корифеями МХАТа режиссера отправили в эвакуацию в Тбилиси. Жить ему оставалось два года, которые он провел в мыслях о театре и в реализации довоенных замыслов. Куратор выставки Марфа Бубнова на вернисаже со слезами на глазах делилась содержанием писем Немировича-Данченко. В переписке с близкими он описывает трудный путь в Нальчик, который разделил вместе с актером Василием Качаловым:
— О дороге в Нальчик он в деталях пишет своему секретарю Ольге Сергеевне, которой, судя по всему, очень доверяет. Он благодарит Проню Ивановну, видимо, чью-то домработницу, которая уговорила его взять с собой в поезд еду — из письма становится ясно, что он отказывался. Курицу они сберегли до Нальчика, а еще в какой-то момент очень захотелось сладенького — и там нашелся пакетик с леденцами, которыми Владимир Иванович угощал всех детей в вагоне и играл с ними в игры. Понимаете? А ведь ему за 80! — говорит Марфа Николаевна.
Письмо Владимира Ивановича секретарю Ольге Бокшанской с рассказом о дороге в Нальчик. Фото Марина Бляшон
Он описывает Василия Качалова, который почти весь путь пролежал: артисту очень хотелось курить, что было запрещено, а лежа курить хотелось меньше. Много других любопытных деталей узнаем непосредственно из писем Владимира Ивановича и Ольги Сергеевны — оригиналы и распечатанные копии можно почитать на экспозиции.
Вторая линия — жизнь Немировича-Данченко в эвакуации, сначала в Нальчике, а потом в Тбилиси, в городе, где он родился — там его принимают по-королевски, селят в гостиницу «Тбилиси» прямо напротив гимназии, где учился. На его выступление народ ломится, буквально висят на люстрах Тбилисского театра. А для него самого возвращение сюда — возможность продолжить работу над воспоминаниями о Тифлисском детстве. Из документов узнаем — Владимир Иванович провел цикл бесед с творческими работниками Тбилисской киностудии, вошел в состав режиссерской коллегии театра им. Ш. Руставели, давал интервью местной прессе (особенно интересный документ для журналистов — текст Владимир Иванович правил нещадно!).
Еще одно событие из разряда «вопреки» — открытие Школы-студии МХАТ, носящей имя Немировича-Данченко, о чем на выставке тоже идет речь.
«Я пригласил всех, чтобы поговорить о школе. Мне кажется, можно немедленно приступить к её созданию. У меня выросло конкретное понятие: «Школа-студия-театр» или «Студия-школа-театр»… В художественном отношении Школа-студия должна быть автономна. Да, она должна знать, что такое искусство Художественного театра, но это не значит, что должна всецело ему подчиняться. В начале, может быть, и будет увлечение, а постепенно с ростом студийцев пусть вырабатывается своё понимание искусства» — выдержка из стенограммы совещания руководства МХАТ 21 марта 1943 года.
Школа-студия открылась уже после смерти Владимира Ивановича:
— Жизнь продолжалась, люди ходили в театр, в кино, люди писали, творили, репетировали: это качество русского человека — невероятная сила духа, которое не объяснить, не расшифровать. Все верили, что будет Победа, наступит этот день, и ничто не должно остановиться, все должно продолжаться, — сказал Павел Ващилин, директор Музея МХАТ. Так было и со Школой-студией, которая стала одним из символов продолжения жизни.
Объявление о первом наборе студентов в Школу-студию МХАТ. Фото Марина Бляшон
Наконец, приведем цитату ещё из одного письма, представленного на экспозиции. Владимир Иванович пишет коллективу МХАТ из Тбилиси 24 июля 1942 года:
«…«Остановись, посмотри свою жизнь, открой форточки для свежего воздуха, возьми метлу и вымети сор, соскобли угрожающие болячки!» И именно сегодня! Потому что именно сегодня стоит грозный вопрос: чем мы заслужили, чтоб миллионы наших братьев отдавали жизни за нас, за наше спокойствие, за нашу работу? Чем мы заслужили и как артисты, и как просто люди-человеки?…»
